Анна Арнольдовна Антоновская. Город мелодичных колокольчиков -
48 >
который - аллах свидетель! - принесет победу "падишаху вселенной". Ничего не
оставалось пашам, как восхититься затворничеством Моурав-бека.
И этот воскресный день был самым отрадным для грузин, ибо, накрепко
заперев ворота, они проводили его, как, бывало, в Носте. Сбрасываются
турецкие одеяния, надеваются белые бешметы, черные чохи с неизменно желтыми
розами - в знак траура по Даутбеку. Исчезают золоченые блюда, покрытые
красными арабесками, и на пеструю камку, развернутую слугами-грузинами,
выставляются ностевские чаши, возле них привычно громоздятся свежевыпеченные
чуреки, а посередине, в полной готовности, - бурдючки, вывезенные заботливой
Дареджан. Бережно разливается вино по кувшинам.
Все в этот день, от еды до разговоров, грузинское. И все слуги, образуя
второй ряд, жадно слушают только грузинскую речь, только грузинские песни. И
даже Папуна, отбросив со лба поседевшую прядь, рассказывает смешное только о
грузинских каджи или чинке. А чаши, как всегда, подымают с пожеланием. "Да
живет вечно прекрасная, неувядаемая Картли!"
Так один день в неделю ностевцы жили для себя, жили жизнью Картли -
далекой, почти недосягаемой, как звезда в небесной бездне, но такой близкой,
всеми ощущаемой, как боль в тоскующем сердце.
Справа от Саакадзе чаша, полная вина, неизменно оставалась нетронутой,
- чаша Даутбека. В ней отражались огни грузинских светильников, потом они
гасли, и вино загадочно окрашивалось цветом ранней зари, разгорающейся над
Стамбулом.
Понятным было изумление картлийцев, когда в одно из воскресений
раздался настойчивый стук в глухие ворота. Слуги вопросительно смотрели на
Саакадзе. Димитрий, побагровев, вскочил, - он знает, какой плеткой огреть
непрошеных гостей! Ростом поспешил за ним, трезво рассудив: "Кто знает,
может, старшему везиру вздумалось проверить, что делают грузины в запретный
день".
Полуденная еда уже закончилась, и все собрались в "зале приветствий"
для кейфа и задушевных воспоминаний. В углу Дареджан занялась вышивкой