Анна Арнольдовна Антоновская. Ходи невредимым! -
2 >
один год, прожитый старым чеканщиком, как этот щит Георгия Саакадзе не был
похож ни на один щит Картли. В середине, на узорчатой стали, между пятью
запонами, загадочно и беспокойно распластал могучие крылья грифон.
Некогда грифон оказывал людям услугу, вещая, как быстрее разбить врага,
выследить вепря или раскрыть тайну железа, но потом разгневался за их
неблагодарность и поднялся на гору Каф, вершина которой касается солнца...
Сидя на большом камне у порога кузницы, Георгий Саакадзе слушал старого
Ясе, неотрывно следя за изменчивой игрой светотени. Принимая щит, Саакадзе
трижды облобызал чеканщика:
- Да, мой Ясе, неблагодарность - самый тяжелый грех, не смываемый даже
смертью, ибо память народа вечна, как вершина Каф.
Буро-кровавые полосы стремительно ниспадали с неба, то с разлета
проваливаясь в расселины скал, то вздымаясь на багряных гребнях.
Оранжево-синие отблески осыпали заросли кизила, тянувшиеся по откосу,
отражались рябью в изгибах реки у огромных валунов.
Прислушиваясь к шелестам уходящего дня, особенно настороженно
переступал выхоленными ногами молодой Джамбаз. Он унаследовал от своего
отца, старого Джамбаза, умение понимать Непобедимого. И как некогда первый
Джамбаз гордо проносил победителя Багдада через Исфахан, он сейчас, сверкая,
как черная эмаль в лучах заходящего светила, тихо стуча подковами, проносил
грозного всадника через Иорские степи.
Молодой Джамбаз не позволял себе весело ржать, ибо знал: не с поля
битвы возвращается его повелитель. Насторожив уши, он чутко прислушивается к
всплескам Иори, где усталый кабан, бурый медведь и притаившаяся гиена
утоляют жажду.
Придерживая коней, следуют за молчаливым Моурави сумрачный Даутбек,
Димитрий, Эрасти и десять сооруженных телохранителей.
Зыбкий сине-розовый туман, скользя над искрящейся вечной белизной
вершиной, сползал в дымящиеся глубины, торопясь укрыться под крылом
надвигающейся ночи.