Алексей Чапыгин. Разин Степан -
10 >
- Зовут-таки меня Степаном, роду я - издалече... - Оденься-ко, Степанушка! Чья это кровь на тебе? Смой ее с рученек да окропи, голубь, личико водой студеной... А я на торгу была... Все проведала, как наших стрельцов, что у моей ямы стояли, истцы ищут: всю-то Москву перерыли, да не дознались... Жон стрелецких да детей на спрос в Земской приказ поволокли. - Бойся, жонка! Тебя признают - худо будет... - Ой ты, голубь! Жонку на Москве признать труд большой - нарумянилась я, разоделась купчихой, брови подвела, нищие мне поклоны гнут, жонку искать не станут... Будто те собаки в яме съели, и меня бы загрызли, да стрельцы, спасибо, угоняли псов: "Пущай, говорили, помучится". - Худо, вишь, на добро навело... - проворчал юродивый. - И слух, голубь, такой идет: жонку собаки растащили, а начальник стрелецкий - вор, ушел сам да стрельцов увел. По начальнику, родненький, весь сыск идет... - Женщина говорила нараспев. - В долгом ли обмане будут! В долгом - ладно, в коротком - тогда пасись... Ну, да сабля точена, елмань у ней по руке; кто нос сунет - будет знать Стеньку... - Ой, да что я-то? Воды забыла! - Женщина ушла, вернулась, шумя медным тазом. В правой руке у ней был кувшин серебряный, плескалась вода. - Умойся, голубь-голубой! - Эх, будем гулять, плясать да песни играть! Ладно ли, Ириньица? - Ладно, мой голубь, ладно! - Вот и кровь умыл - пропадай ты, Москва боярская! - Уж истинно пропадай! Народ-от, голубь, злобится на родовитых, кои ближни царю, на Бориса Ивановича да на думнова дьяка Чистова, на Плещеева (*5), судью корыстного: много народу задарма в тюрьме поморил. Плещеев-то царю сродни, а соль всю нынче загреб под себя - цену набил такую, что простому люду хошь без соли живи... - Слыхал я это. У тебя, Ириньица, нет ли ненароком татарской одежины? - Есть, голубь-голубой. С мужем-то моим - неладом его помянуть! - одежиной разной в рядах торговали... Ужо я поищу в сундуках, да помню,