Дмитрий Михайлович Балашов. Похвала Сергию -
82 >
- Тамо... За деревней... бредут...
Распахиваются створы ворот. Боярин Кирилл, в шубе и шишаке, сам правит
конем. Яков, тоже оборуженный, держит одною рукой боевой топор и господинову
саблю, другою вцепляясь в развалы саней, пытается, щуря глаза, разглядеть
что-либо сквозь синюю чернь и потоки снежного ветра. Сани ныряют, конь, по
грудь окунаясь в снег, отфыркивает лед из ноздрей, тяжко дышит, в ложбинах,
где снег особенно глубок, извиваясь, почти плывет, сильно напруживая ноги.
Вот и околица. Конь пятит, натягивая на уши хомут. Чья-то рука тянется
из белого дыма, чьи-то голоса не то воют, не то стонут во тьме. Яков, оставя
оружие, швыряет их, как дрова, в развальни, кричит:
- Все ли?
- Все, родимый! - отвечают из тьмы не то детские, не то старушечьи
голоса.
- Девонька ищо была тута! - вспоминает хриплый старческий зык. -
Ма-ахонькая!
Конь, уже завернувши, тяжко бежит, разгребая снег, и внезапно, прянув,
дергает посторонь. Кирилл, нагнувшись, подхватывает едва видный крохотный
комочек обмороженного тряпья, кидает в сани. Конь - хороший боевой конь
боярина - идет тяжелою рысью, изредка поворачивая голову, дико глядит
назад...
В хоромах беглецов затаскивают в подклет: прежде всего спрятать! Там
снегом растирают обмороженных, вливают в черные рты горячий сбитень. Мечется
пламя лучин в четырех светцах, дымится корыто с кипятком. Мария, со
сведенными судорогой скулами, молча и споро забинтовывает увечную руку
обмороженного мужика, а тот, кривясь от боли, скрипит зубами, и только
бормочет: - "Спаси Христос, спаси Христос, спаси... Спасибо тебе, боярыня!"
Стонет, качаясь, держась за живот, старуха. Мечутся слуги. Сенные девки,
нещадно расплескивая воду, обмывают страшную, в бескровной выпитой наготе,
потерявшую сознание беременную бабу. Голова на тонкой шее бессильно
свесилась вбок, тонкие, распухшие в коленах и стопах ноги, покрытые вшами,
волочатся, цепляясь, по земи, никак не влезают в корыто.