Дмитрий Михайлович Балашов. Похвала Сергию -
65 >
останавливала и усаживала гостя...
Разговоры, однако, велись за столом невеселые. Дмитрия в Орде казнят,
это было ясно для всех, и кто станет нынче великим князем?! А от дел
господарских, далеких, - ибо Тверь ли, Москва одолеет, Ростову все одно
придет ходить в воле победителя, - перешли уже к нынешней тяжкой поре,
хлебному умалению, разброду во князьях, к тому, что смерды пустились в бега,
прут и прут на север, подальше от княжеских глаз, что народ обленился, ослаб
в вере, в торгу поменело товаров и дороговь стоит непутем, бесермены за
любую безделицу прошают цены несусветные, а холопы сделались поперечны
господам и ленивы к труду.
- Надежды на Господа одного! - повторял уже в который раз Кирилл. - С
той поры, как князь Михайло Ярославич, царствие ему небесное, мученическу
кончину прия, так ныне надежда на Господа одного! По любви, по добру
надобно...
Федор Тормосов, отваля к резной спинке перекидной скамьи и постукивая
загнутым носком мягкого тимового сапога по половице, посмеиваясь, в
полсерьеза, возражал тестю:
- Бог-то Бог, да и сам не будь плох! Ты вон полон дом нищебродов
кормишь, а что толку? От Господа нам всем, да и им тоже, надлежит труды
прилагать в поте лица, да! Холопов-то не пристрожишь, они и вовсе работать
перестанут!
- Ну, этого ты, Федор, не замай! Милостыню творить по силе-возможности
сам Исус Христос заповедал! - строго отмолвил Кирилл. (Он не любил, когда
зять начинал вот эдак подшучивать над его падающим хозяйством.) Но Федор,
играя глазами, не уступал. Вольно развалясь на лавке, раскинув руки -
вышитая травами рубаха в распахнутой ферязи сверкала белизной, - вопрошал:
- По тебе, дак и всех кормить даром надоть, а с каких животов?!
Тут и Иван Тормосов подал голос:
- Церкви Христовой достоит спасать души, а не кошели нераскаянных
грешников!
- Почто кошели? С голоду мрут! - возвысил голос Кирилл (в этот миг
Стефан тихо вошел в палату и стал у притолоки).