Юрий Владимирович Давыдов. Святая Мария с розой и тюльпаном -
11 >
Изловили Исляма на третьи сутки, привели к Магомету-паше. Капитан
разъярился пуще барса. Он приказал бить раба палками по пяткам, а сам уселся
на ковре, подогнув ноги, и закурил кальян. Василия били, а Магомет-паша
пускал дым, прикрывал в истоме глаза, покачивал тюрбаном:
- Это, Ислям, не тебя бьют. Это, Ислям, твои ноги бьют: зачем бежали?
Долго Василий не мог подняться. Он лежал почерневший, с безумным
блеском в провалившихся глазах. Ночами, случалось, плакал, но то были слезы
ненависти, и они придавали ему решимости. Теперь он думал о побеге, как
приговоренный к пожизненной каторге. Нет, сильнее: как обреченный на казнь.
С мыслью убежать или сложить кости в опаленной солнцем Палестине он варил
кофий своему господину.
Истек год вифлеемской жизни Василия Баранщикова. Магомет-паша
отправился в новый разбойный поход. А неделю спустя после его отъезда
повстречал Василий другого капитана.
То был грек, его шхуна стояла в Катальском заливе, готовясь к плаванию
в Венецию. После двух-трех встреч Василий открыл капитану Христофору свой
замысел. Капитан задумался.
Христофор хорошо помнил русских моряков и солдат, которые совсем
недавно пытались вызволить Грецию из-под султанского ига и столь знатно
поколотили турецкий флот в Чесменской бухте. Как и большинство
соотечественников, капитан питал к русским единоверцам искреннюю симпатию.
Ну как не помочь, думал капитан, несчастному россиянину? О, он отлично
понимал, чем рискует при неудаче. Головой рискуешь, капитан Христофор. Но
ведь ты архипелажский моряк, тебе ведомы такие уголки, куда турки не суются.
И потом: как же ты упустишь случай насолить басурману-пирату?
- Слушай, брат, - сказал капитан Христофор, - я снимусь с якоря завтра
после полуночи.
-- Понимаю, - сказал Василий. Сердце у него забилось радостно и часто.
- Понимаю! Но чем я отплачу тебе, добрый человек?
Капитан махнул рукой:
-- Пустое. Будешь помогать моим ребятам, и все тут.