Евгений Федоров. Демидовы -
81 >
прикидываю: не обидите меня с батей за мою службишку... - Не обидим, но то знай: хапать без спросу не дам, повешу! - Лицо Акинфия было строго и жестоко. Купец подивился в душе: "Эк, быстрый какой! Сам хапуга из молодых, да ранний, а другим ни крошки". Однако лицо Мосолова расплылось в улыбку: - Да ты что, Акинфий Никитич, напраслину на меня возводишь. Я как пес добро ваше оберегать буду. Увидишь сам... Мосолов быстро и толково выполнял наказы Акинфия, глядел ему в глаза. Дорога дальняя и тяжелая - кони уставали, и Мосолов менял коней у башкиров за негодную мелочь, а то просто арканил скакунов в табунах, башкирским табунщикам бил лица в кровь и грозил: - Я человек царский, мне все можно. Другие радовались бы чести, что коней их беру, а они воют... Ух ты! Башкиры по улусам кляли хапуг; старая обида еще не отошла. Осторожный Акинфий предупреждал Мосолова: - За ловкую хватку хвалю, но ты потихоньку, без шума, а то нам же пребывать в этих краях... - Это ты верно, Акинфий Никитич, - соглашался Мосолов. - Ух, и разум у тебя большущий... На возах ехали бойкие московские мастеровые - народ разбитной, песни пели. На последней подводе сидели тульские старики: пушечный мастер и доменщик. Каждый думал свою думу. Доменщик, жилистый, с умными глазами, указывая на глухие боры и серые шиханы, восторгался: - Ну и край! Сколь я на своем веку домниц возвел! Сколько железа из руд в них наплавили! Мастерство мое старинное и для отчизны потребное, только беда - на купца робим! Сбежал бы, кабы не любил свое дело! Рядом с ним на подводе сидел пушкарь, легкий, веселый старик. Он радовался солнцу, птичьим голосам, лесному шуму. - А я пушки лажу, голубушек роблю! - ласковым голосом отозвался он. - В нашем роду все пушки да ядра лили. Пушку сробить - большое дело, мил-друг! Нет больше радости, когда выйдет пряменькая, гладенькая, крепенькая! Обточишь ее, милую, и сдашь для обряженья. А когда обрядят да на поле