Евгений Федоров. Демидовы -
67 >
курени. Три дня лютовал хозяин, приказчики сбились с ног. На четвертый день Демидов явился домой тихий, ласковый. Позвал в контору ярыжку Кобылку: - Ты, мил-друг, все без дела ходишь? Кобылка осклабился: - Порядки блюду, хозяин. Никита сидел за столом прямо, как шест, строг, жесткими пальцами барабанил по столешнику. По глазам и лицу не мог догадаться ярыжка, что задумал хозяин. - За порядком есть кому блюсти, мил-друг. Надумал я тебя к делу приспособить. Собирайся завтра... Ярыжка поежился, собрался с силами: - Я вольный человек и в кабалу не шел. Никита молчал, глаза потемнели. Ярыжка пытался улыбнуться, но вышло плохо. - Нарядчик, - крикнул Никита, - завтра того холопа отвезешь на Ивановы дудки. Ноги у ярыжки отяжелели, он прижал к груди колпак, бороденка дрыгала. Понял, что ничем не проймешь каменного сердцем Демидова. - Ну, пшел, - ткнул нарядчик в спину ярыжку. - Помилуй, - развел руками Кобылка; горло перехватили судороги, хотел заплакать, но слезы не шли. Никита, не мигая, смотрел в пространство. На травах сверкала густая роса; за дикой засекой порозовело небо; расходились ночные тучи. В посадье над избами - дымки, хозяйки топили печи. Лесной доглядчик Влас прибыл за ярыжкой. Делать нечего, - на дворе ходил, громко зевая, кат, - надо было ехать. Ярыжка напялил на худые плечи плохонький зипун, встал перед образом на колени, сморкнулся. Стало жалко себя, проклятущей жизни, вспомнил бога. Жизнь в рудных ямах - знал ярыга - каторжная, никто не уходит оттуда. Стряпуха вынесла на подносе две большие чары, поклонилась в пояс: - Тебе и доглядчику Власу Никита Демидов на прощанье выслал, - не поминай лихом. Лицо у стряпухи широкое, русское, согретое постельным теплом. Ярыжка и доглядчик выпили, крякнули, а баба, пригорюнившись, уголком платочка вытерла слезу: знала, не к добру Демидов выслал чару. Ехали росистыми полями, в придорожных кустах распевала ранняя птица.