Евгений Федоров. Демидовы -
64 >
Сеньку Сокола закрыли на запор в предбаннике, а монашку на приговор повели. Дунька вышла с фонарем, поставила его на землю, присела на колоду и, опустив голову, долго молчала. Кузнецы крепко держали монашку. Наконец хозяйка тряхнула головой, подняла глаза на соперницу: - Был грех? Монашка гневно сверкнула глазами, темные волосы раскинулись по плечам, - скуфейку утеряла в хмельнике. - Нет, - ответила твердо. - Любишь? - спросила Дунька. - Полюбила парня, - опустила голову монашка. - Так, - задохнулась от ярости Дунька, глаза налились кровью. - Чужого человека в грех вводишь. Сатана! Сечь! Стрекавой [крапивой] сечь! Кузнецы не шелохнулись. - Так то ж баба... - Сечь! - неумолимо надвинулась Дунька. - А то быть вам битыми... Кликну ката... Монашку опрокинули наземь, нарвали пук крапивы... Ошельмованную, посеченную, девку вытолкали за ворота. Она, пошатываясь, слепо пошла по слободской улице. Сеньку два дня морили голодом. О деле дознался Никита. - Ты пошто людей казнишь? - грозно поглядел он на сноху. - Что за управщица? Свекровь тут же подоспела: - Отец, а ведомо тебе, что Авдотья духовное лицо стрекавой посекла?.. Поди, опять пожалуется дьяку Утенкову - беда будет. Высокий лоб Никиты нежданно разгладился, глаза повеселели: - Ой, любо, что посекли бездельницу. Пусть работает, а не меж дворов шатается. А Сеньку Сокола выпусти: фузеи ладим - работы много... Вечером Дунька пришла в предбанник. Парень сидел на лавке, опустив голову. Он не встал, не поглядел на хозяйку; горячая ревность жгла молодкину кровь, а сердце тянулось к греховоднику, изголодалось оно без ласки, без теплого слова. Дунька шагнула и остановилась перед кузнецом: - Встань! Сенька поднялся с лавки. - Ты что же это, честный человек, затеял? Сенька поднял глаза на молодку, они синели, как небо в погожий день. Руки кузнеца дрожали. - Что ж поделать? Не удержаться было, кровь у меня горячая, любить