Евгений Федоров. Демидовы -
62 >
пропотевшей одежонки и онуч. В пазах стен, в укромных углах бродили усатые тараканы, а в ночь на усталое тело ополчались клопы. Еще того хуже было в семейных чуланах, где в грязи копошились ребятишки, а под нарами хрюкали свиньи, - негде было скотину держать. Кормежка была скудная и постная, от нее только брюхо пучило, а силы не прибывало. Посреди двора перед рабочими чуланами стояли козлы, к ним привязывали провинившихся, снимали портки и били лозой. При демидовской конторе содержался кат - здоровенный мужик, вид у ката разбойный, борода до глазниц, лохматая и, как медь, рыжая. Глаза - нелюдимые. На ногах палача скрипели яловые сапоги на подковах. Мордастый, хмурый, ходил он с батогом по заводскому двору и поджидал случая. Ведал он кладовыми да подвалами, где томились беглые. Всякому, кто бегал, на шею набивали рогатки и сажали на цепь. Весна стояла солнечная, а кат ходил мрачный: жгуче ненавидел он молотобойца Сеньку Сокола. В минуты безделья кат приходил в кузницу, морщился: - Скоро ты отпоешь свои погудки? Пошто поешь? Медвежьи глазки ката зло глядели на Сеньку. Сокол жил легко, беспечально; тряхнул кудрями, грохнул молотом: - Я, добрый молодец, без коз, без овец, была бы песенка. Кат насупился: - Я все поджидаю, когда ты, сатана, заворуешься. Больно руки на тебя чешутся. Ух ты! Кат широкими плечами заслонял Сеньке солнце, тот, держа в ручнике накаленную пластинку, шел на палача: - Уходи, сожгу. Не заслоняй солнца, одно оно только и осталось у кабального. Ворча, недовольный кат тяжелым шагом уходил из кузницы... На хозяина. Никиту кат смотрел покорно, по-песьи. Демидов вразумлял ката: - Зри, добро зри за хозяйский хлеб. Кто из крестьянишек явится в деле непослушным и ленивцем, смотря по вине, смиряй батогами, плетьми и железами. - Чую, хозяин. Сполняю то. - Волосатые жилистые руки ката сжимали плеть, и Никита, поглядывая на заплечного, думал: "Силен, стервец!"