Евгений Федоров. Демидовы -
57 >
парня: - Отколь бредешь, куда? По волосам, остриженным по-кержацки, догадывался Никита, что дорожный человек - раскольник. Был он высок, строен, легок в движениях, в широких плечах да руках чуялась сила; по душе Сокол пришелся Демидову. Прохожего человека усадили за стол, накормили, напоили. За угощеньем Акинфка крикнул охмелевшему парню: - Целуй женку! Будь братом! - Ой, что ты! - зарделся Сенька. Дунька повернулась боком, сметила: синие глаза гостя полны светлой радости. Не знала она, злиться или радоваться случаю. - Целуй... Аль брезгаешь? Никита покосился на сына, но делать нечего. Гость встал, подошел к молодой хозяйке и опустил голову в нерешительности. - Что ж ты! - вскинула глаза Дунька и подставила сочные губы. - Раз хозяин велит, гость покориться должен... Акинфий услышал в голосе женки озорство, но тряхнул головой и подтолкнул парня: - Ну... Сенька Сокол трижды поцеловал хозяйку. На вид поцелуи казались постными, но в последний раз взволновалась Дунька, словно молнией обожгло ей кровь. "Неужели?" - спросила себя и тут же, отогнав догадку, озорно сказала: - Варнак, хороших баб толком целовать не умеешь! Поглядим, как-то в работе будешь. - Она вышла из горницы. - Ты, душа-человек, пей, - хлопнул Никита гостя по плечу. - Пей, дух из тебя вон! Никуда ты не пойдешь больше - работы и у нас край непочатый, а руки у тебя крепкие. - Эту пестрядину да рвань брось, - Акинфка рванул гостя за портки, - мы тебя добро оденем. Знай работай только! От сытной пищи и от вина гость охмелел. Сулея на столе качалась, огни в лампадах расплылись; гость тряхнул головой, но пьяным морок не отходил. Парень облокотился о дубовый стол, положил курчавую голову на широкую ладонь и, раскачиваясь, запел лихую песню. Голос его был легкий и ладный, за душу брал. Дунька в стряпной посуду мыла, шелохнулась от песни; и опять по телу пробежал огонь... "Пригож, и певун притом. Ух, кручина моя!" -