Евгений Федоров. Демидовы -
52 >
Ладно, и на том спасибо. Молва о царской милости к Демидовым опередила кузнецов; туляки шапки ломали перед ними. Дьяк Утенков повесил нос - он у него алел клюквой: с досады дьяк зачастил заглядывать в сулеи да в штофы. Эх, не знал дьяк, где найдешь, где потеряешь! Кабы знал, где упадешь, - подостлал бы соломку! Никита Демидов силу свою почуял, дьяка на завод не пускал, да и дьяк стал его побаиваться. По приезде собрал Никита в горницу всю семью: жену да трех сыновей - старшего Акинфку, Григория да худущего и желчного Никиту. За работой и не заметил батька, как молодая поросль поднялась. Только сейчас и разглядел. Никита-сын за последние два годочка вытянулся, был желтолиц, словно в желтухе обретался, даже белки глаз желтые; горбонос. Несмотря на рост в косую сажень, он все еще бегал по Кузнецкой слободе, ловил собак да кошек и мучил, находя утеху в своем жестокосердии. В кузнице он измывался над кузнецами, заушничал, и потому демидовские работные люди не любили его и при случае делали ему пакости. Средний сын Григорий, тихий, молчаливый, ко всему относился равнодушно. Сыновья с отцом встали в ряд, лица их построжали. В углу перед иконами горели лампады, лысый череп Никиты поблескивал. Он разгреб пятерней лохматую бороду: - Ну, ребята, дело большое подошло - молись... Он первый положил "начал", за ним бухались в поклонах жена и сыны. Молились долго, горячо. Кобылка приоткрыл дверь в горницу, просунул мочальную бороденку: "Поди ж, молится, аспид, как бы народ получше ограбить..." Сквозняк из двери заколебал пламя лампад. Никита оглянулся, на высоком лбу зарябили морщины. Ярыжка торопливо прикрыл дверь, скрылся... Отмолившись до ломоты в костях, все уселись за стол. Никита положил на столешник большие натруженные руки. - Думаю я, мать, - строго сказал Демидов, - ехать на Каменный Пояс доверенному нашему да Акинфке. Завод тот на Нейве срочно принять да к делу приступить... Ехать Акинфке без бабы. Дунька тут гожа.