Евгений Федоров. Демидовы -
40 >
были, по расколу сбегли, а я остался. Не люблю кержацкого бога я: тяжел он и больно беспощаден, а сам небось черен, и душа у него - уголь... Слышь-ко, а сбегли они на Каменный Пояс, там, сказывают, раскольничьи скиты, а еще, бают, руды там... Слыхал, что царские бирючи кличут... Акинфка жадно схватил преображенца за руку: - Отколь знаешь? Преображенец обсосал кончики рыжих усов, от хмельного у него порозовели скулы. - Все знаю. - Солдат прищурил зеленый кошачий глаз. - Сам провожал, сбереженья ради от лиходеев, дьяка Рудного приказу на те места. Приволье! У Акинфки пальцы на ногах свело судорогой, горло пересохло. Затаив волнение, кузнец спросил: - Брешешь ты, что руды там? - Я, брат, не пустобрех, а солдат. Там край привольный, горы да лес. Железо под ногами. Пьем, што ли! Солдат, посапывая, пил много. Выпив кружку, обсосав усы, сказал: - Меня зовут Изотом. Изот Бирюк, - запомни, может когда сгожусь. Я, брат, ни крови, ни черта не боюсь. В Преображенские пошел - сбег от боярина. Акинфий очарованно глядел на тронутое оспой лицо преображенца. Кругом галдели охмелевшие. Целовальник зорко посматривал за народом да время от времени выходил из-за прилавка и оправлял светец; по задымленным стенам колебались уродливые тени. Слегка покачиваясь, кузнец вышел из избы. Двор был окутан тьмою; в черном небе рассыпались крупные звезды. Из-за дубового тына с Москвы-реки набежал ветерок. Посредине двора темнело что-то. Акинфка подошел, вгляделся. На конском помете лежал, посапывая, пьяный ярыжка. На поясе болтались медная резная чернильница и пук очиненных гусиных перьев. В рот питуху вложен был кусок дерева, а завязано это клепало тряпкой на затылке. Ярыжка спал на стуже, лицо у него посинело, ветер шебаршил его бороденку. Акинфку осенило: вот кто напишет челобитную царю о рудах. Чем черт не шутит! - Эй, хожалый, вставай! - Кузнец ткнул ярыжку сапогом в бок. Питух замычал спросонья. Акинфка сгреб его за шиворот, поставил на