Евгений Федоров. Демидовы -
33 >
болону, а худой человек - в волос да в бороду... Обрей волосье - алтыны уберегешь! Никита сумрачно сдвинул брови, сказал строго: - Борода дороже головы. Досмотрщик не унялся, захохотал: - Ус в честь, а борода и у козла есть. - Ты, мил человек, не очень-то, - строго пригрозил Антуфьев. - Я к самому царю Петру Ляксеичу зван на Москву, а с гостем можно бы и поласковей. Досмотрщики махнули рукой: - Езжай, езжай, путь-дорога тебе... - То-то! - крикнул Никита и шевельнул вожжой; возок помчал, а все ж таки жаль алтынов - докука оттого легла на сердце. Остановились туляки на постоялом дворе у заставы. Низенький проворный корчмарь с воровскими глазами, глядя на богатый обоз, залебезил. Возки убрали под навесы, Никита порасставил своих обозных сторожей, пригрозил корчмарю: - На возах добро государево. Оберегай! Ежели что, царь Петра Ляксеич голову с плеч снимет! Корчмарь косо поглядел на Никиту. Кузнец высок, черномаз, глаза острые. "Ишь сатана, - подумал корчмарь, - силен, знать, проворен, таким только сейчас и жить". - Прикажешь для утробы что подать? - заюлил он. - У нас все свое, - степенно ответил кузнец. - Человек раньше богу должен воздать, а потом утробу насытить. Антуфьевы обрядились в новые азямы, переобулись в козловые сапоги с подковами. Акинфка лихо заломил баранью шапку. Поторопились в город. У Симона на Мокром Болоте выстояли обедню. Батька истово крестился и бил поклоны - дело затевалось серьезное. Акинфка со святыми беседовать не любил, глядел по сторонам да на московский народ зенки пялил. Народ, видать, ловкий, не зевай! Впереди у клироса на коленях стояла старая боярыня, потухшими очами впилась в тусклые образа. Одета она была в потертую кунью шубу. Акинфка весело поглядывал на гривастого попа. Попина высок, пасть львиная. "В этакую пасть да штофа три водки плеснуть, - думал Акинфка, - совсем другой разговор с богом завел бы!" Отмолившись, Никита повел сына по Москве в Кремль. От дотошных людей