Евгений Федоров. Демидовы -
26 >
меж тем все еще проживал в Туле. Время подошло горячее, военное; объезжал дьяк казенные оружейные заводы, торопил с работой. Сунулся было Утенков на завод Антуфьевых, но Акинфка как будто и не признал дьяка. - Кто такой за человек? - поднял он серые глаза на Утенкова. Дьяк съязвил: - Аль не признал? Как будто твои портки на тыну остались? Акинфка потемнел, но обиду свою не выдал. Засмеялся весело, раскатисто: - Ничего, мои обноски тебе впору! Дьяк словно подавился. Позеленевший от злости, он жадно ловил воздух. За переборкой сидел батька Никита; услышав дерзкий ответ сына, улыбнулся: - Молодец! Ловко отчекрыжил крапивное семя! Потоптался, покрутился дьяк, сжал зубы, повернулся и уехал. Рад бы насолить Антуфьевым, но что теперь поделаешь с ними, если они стали самому царю известны? Долго бередил душу Утенков: "Столько годов отжил, всякого, кого надо и не надо, к ногтю поджимал, а тут - неужто не отблагодарю Антуфьевых?" - Погоди ж ты, - пригрозил он кузнецам. - Найду я на вас загогулину! Подлинно, понюхал-покрутился дьяк по засеке и высмотрел ту "загогулину", за которую зацепиться можно. Обдумал дьяк и настрочил царю грамоту. Петр в ту пору двигал войска к Финскому заливу, думал о морях да кораблях. Грамота же Утенкова уведомляла его, что под Тулой в Малиновой засеке, в той самой, что Писцовый приказ отвел кузнецам Антуфьевым, изобильно растет добрый дубовый, кленовый и ясеневый лес, весьма годный на кораблестроение. А лес этот кузнецы Антуфьевы безрассудно жгут на уголь, и оттого государевой казне выходит чистый убыток и разор. Доброе дерево добывалось с большим трудом. На севере да на западе страны росли сосна, ель, осина да береза. А кораблестроение требовало здорового, полномерного дуба, добро высушенного, и не только прямого, но и природно изогнутого. Дубы, годные на корабельный набор, встречались небольшими рощицами, и каждое дерево береглось пуще глазу. На верфях и на