Евгений Федоров. Демидовы -
23 >
берегах, на них московские жители сваливали всякую заваль и помет. На Трубной площади Неглинка расплылась в топкое болото и мутью текла до самых кремлевских стен. "Ух ты! - вздохнул Никита. - Столица, а боярышки запустили город. Гляди!" Московские улицы были мощены бревнами, и, знать, в любую пору не сладко дорожному человеку трястись по этому накатнику. Только в Кремле да в Китай-городе были каменные мостовые. Тут и дома строились из камня и в линейном порядке. В других местах - гати, окопанные пруды, плотины. Церквей Никита и сосчитать не смог: тут и Рождество на Путинках, и Грузинской богоматери иконы, и Николы Мокрого, и Пречистенка, и на Ключах богоявление, - кузнец еле успевал скидывать шапку и класть крестное знамение. Город был деревянный. Неустройство и грязь лезли из всех щелей. Только бояре и жили широко да привольно, но бестолково и неряшливо. Не понравилась тульскому кузнецу Москва. На папертях у церквей стая обшарпанных, страшенных юродивых. Завидев Никиту, они стали выворачивать и пялить свои язвы и гнойные места. А хари-то, хари, не приведи бог, в жизни не видывал таких Никита! Косоротые, безносые, горбатые, зобатые - лаяли, стонали, кричали, выпрашивали. Демидов сплюнул. - Ух, и нечисти сколько развелось! Вечером в беседе кузнец пожаловался царю. Впопыхах осмелевший кузнец назвал царя попросту Петром Ляксеичем. - Не нравится мне, Петра Ляксеич, Москва-то, много в ней такого неприглядного... - И мне не нравится, - охотно согласился царь, - много юродства поразвели в ней бояре. Петр усадил кузнеца за стол рядом с собой и стал расспрашивать про домашних: - Как женка-то? Поклон-то привез мне? Никита взволновался, приглушил ревность. Ответил царю спокойно: - Здорова баба и низко кланяется... А сын-то, Акинфка, забыть тебя, Петра Ляксеич, не может. Просил насчет рудной землишки... - Будет, - обнадежил государь. Петр не забыл своего слова, пожаловал Никите грамоту на земли в