Евгений Федоров. Демидовы -
100 >
полку. Осатанело, во! Петлю накидывай, а жить хочется, ну, я и в бега. Убег без дум, без мысли. Может, то и озорство, ребятство. У царя руки длинные: куда податься? Пораскидал головой, поглядел на следы других и по ним подался на Каменный Пояс, в раскольничьи скиты... Я сам - кержак, вон оно что, брат! Акинфий повернулся к лошади, а сам быстро взглянул на молодку: щеки у нее вспыхнули. Солдат продолжал: - Скитался я по раскольничьим скитам; старцы укрывали да пересылали один к другому. Да... Кержаки - народ крепкий, прямодушный. Думал я: что будет? Идти спасаться, а может, полесовать? На спасенье - у меня кровь горячая, отвернет. Ну, так полесовать надо... Вот и ходил я по лесу да по скитам. Привольно, душе легко; лучше и не надо. В кержацком поселке на свою Аннушку набрел... Не смерзла, Аннушка? - Солдат ласково поглядел на женку. Она повела плечами: - Что ты! Аль я старуха какая... - Вон как, горячая моя. А ты слушай... На Акинфия опять навалилась тоска: за костром ровно дышала кержачка; на голове у нее заячий треух, из-под него выбилась прядь кудрявых волос. - Счастливый ты, - позавидовал Акинфий солдату. В ближнем ельнике завыл волк. Молодка подняла румяное лицо, сдвинула густые брови. - Поразвелось проклятых... - То к рождеству волчьи свадьбы, - пояснил солдат. - Теперь их самая волчья пора. Так вот... Набрел я на Аннушку и разом по хорошей жизни затосковал. Надумал я двух зайцев ухлопать. Знакомо тебе, что бирючи на Москве кликали: "За объявление руд от великого государя будет прощенье и жалованье". Вот оно как! Акинфий вспыхнул, в сердце всколыхнулась жадность. Впился глазами в солдата: - Так ты что ж? Кровь в жилах Акинфия приостановилась, он затаился. Солдат весело подхватил: - А то ж! Две выгоды: прощенье, и добытчик буду! Полесовал я: белку да соболя бил, да на руду набрел... - Где? - прохрипел Акинфий, глаза помрачнели, руки задрожали. - На Тагилке-реке, а где - не скажу...