Евгений Федоров. Наследники -
41 >
беспомощностью, Прокофий Акинфиевич сжалился над своей жертвой: - А что, не дать ли тебе, матушка, золотом, а то, чай, медь-то неудобно нести? - И то, родимый, золотом-то сподручнее! - согласилась обрадованная старуха. Демидов подошел к ларцу и вынул тугой мешочек. - Так и быть, бери последнее! Он развязал мешочек и высыпал на стол золотой поток. Глаза старухи заискрились. Она вновь ожила. Протянув сухие скрюченные пальцы, процентщица заторопила его: - Давай! Давай!.. Старуха не могла оторвать глаз от золота. Оно звенело, сверкало, притягивало к себе таинственной необоримой силой. Как жаркие, горячие угольки, сияющие золотые монетки жгли морщинистые руки. Она пересыпала их из ладошки в ладошку, наслаждалась блеском и звоном. "Эк, и жадина же, в могилу скоро, прости господи, а все не угомонится!" - сморщился заводчик. Блеснув на золотом листопаде, луч солнца погас. Было далеко за полдень. - Ну пора, старуха. Покончили, рассчитались. Уходи! - натешившись, заторопил ее Демидов. Она еще раз бережно пересчитала золото, крепко увязала его в платочек, но не уходила, чего-то выжидала... - Ты чего же? - удивленно посмотрел на нее Прокофий. - Аль забыла что, иль недовольна? - Что ты, батюшка, уж как и довольна, как и довольна. Спасибо, кормилец! - Тогда что же? Цепким взором старуха окинула горки медных семишников и вдруг робко попросила: - Дозволь, батюшка, их заодно... Все равно тебе-то ими некогда заниматься. Отдай, касатик! - Да ты что ж, сдурела, старая? Ведь это денежки, а денежки счет любят! Бабка кинулась хозяину в ноги. - Милый ты мой, осчастливь старую! - Она залилась горькими слезами, словно потеряла дорогое... Прокофий неожиданно для себя снова зажегся озорством. - Слушай, матушка, так и быть, пусть по-твоему! - сказал он вдруг. - Только уговор такой: унесешь сама до вечера все семишники - твои, не унесешь - пиши пропало. Все заберу, и золото! Идет, что ли?