Евгений Федорович Богданов. Черный соболь -
98 >
напустил на себя важность, не подступишься. Гурий, глянув на отца, чуть не
прыснул со смеху, таким напыщенно-важным он ему показался.
Герасим смотрел, смотрел в угол, словно что-то силился вспомнить.
Наконец вспомнил, набрал воздуха в грудь, и под низким потолком избы
зазвенела песня так, что с наката посыпались песчинки.
Эх да сторона ль ты моя, вот моя сторо-о-нушка.
Сторона ль моя чужая, ой, вот чужая!
Умолк, убрал со стола руку, будто отчаявшись, помотал головой и с новой
силой:
Да не сам я на тебя, вот моя сторонушка,
Не сам я зашел заехал, ой, вот заехал.
Опять замолчал, перевел взгляд на Аверъяна. Тот положил нож, отодвинул
тарелку, быстро отер губы, спросил полушутя:
-- Не сам, говоришь? А кто же тебя приневолил?
Герасим опять упрямо помотал головой, взял выше и звонче:
Занесла-то меня, да доброго молодца,
Занесла меня неволя, ой, вот неволя!
-- Это, брат, врешь, -- опять вплелся в паузу спокойный басок Бармина.
-- Слышь, Никифор, он говорит: неволя! Видал, а? -- И тут же оставил
шутливый тон и стал помогать Герасиму так, что стены, казалось, задрожали.
Да неволен я был, да я, добрый молодец,
Неволен я был, кручинен, ой, был кручинен.
Теперь уже присоединился к поющим Никифор, и песня зазвучала до
удивительности стройно, слаженно, и голоса стали потише, но проникновенней,
и в песне стало преобладать чувство, что трогает за сердце, высекает слезу и
у исполнителей, и у тех, кто слушает ее.
Да никто-то, никто про мою кручинушку,
Никто про нее не знает, он, вот не знает...
На улице тявкнул пес, потом снова тявкнул и залился бешеным лаем. Лай
доносился то с одного места, то с другого. Оборвав пение, артельщики
вскочили, выбежали из избы, огляделись -- никого. Пыжьян подбежал к
Аверьяну, стал тереться у ног, еще раз пролаял, повернув морду к реке.