Евгений Федорович Богданов. Черный соболь -
97 >
диких местах, и почти непрерывная ночь сменится таким же непрерывным днем.
В избенке глухо шумели мужики, обсуждая свои промысловые дела. Пыжьян,
узнав Гурия, вылез из своей норы, где лежал на сухом лапнике, подошел,
ткнулся холодным мокрым носом в руку. Гурий склонился, приласкал пса.
И тут Гурий услышал звон. Сначала ему показалось, что это звенит в ушах
от непривычной тишины. Но звон был резок и отчетлив. "Неужто мангазейские
колокола названивают? -- подумал Гурий. -- Ведь все-таки сорок верст!"
Но он не ошибся. Звонари обеих церквей устроили рождественский
благовест, и литая бронза колоколов певуче звенела на разные лады. Отсюда,
издалека, казалось, будто позванивают стеклянные стаканы, когда по ним
легонько чем-нибудь ударяют.
Гурий позвал артельщиков послушать. Те вышли, молча постояли, вернулись
в избу и сели за стол. Гурий тоже сел. Ему было любопытно смотреть, кто
каков во хмелю. Выпили немного, с маленького бочонка домоварного пива без
хмеля не разгуляешься, однако малость забылись, кто стал веселее, а кто и
затосковал.
На столе на деревянных тарелках -- куски мяса. Глиняные глазированные
кружки уже почти пусты. Посреди стола светильник освещает лица колеблющимся
бледным светом. Никифор Деев возвышается над всеми, сидит прямо, глаза,
черные, блестящие, улыбаются, волосы, тоже черные, жесткие, дыбятся на
голове. Огромные жилистые руки, обнаженные до локтей, скрещены на выпуклой
груди. Порой Никифор беспричинно смеется, и из-под усов сверкают чистые
белые зубы. Герасим Гостев, всегда общительный и веселый, за чаркой вдруг
погрустнел, подпер рукой подбородок, запустив короткие пальцы в кудрявую
рыжеватую бороду. Глаза его подернулись влагой, отрешенный, затуманенный
взгляд обращен куда-то в угол.
Аверьян был деловит. Старательно резал ножом мясо на аккуратные
ломтики, словно дома в Холмогорах сел обедать. Вот-вот скажет: "Жонка! Соли
мало. Где солоница?" Сдержан, строг обличьем, словно церковный настоятель,