Г.Андреев. Белый Бурхан -
70 >
огляделся.
Осыпь заканчивалась у него под ногами, а дальше шла изгородь из жердей,
маячили какие-то постройки, остро пахло кизячным дымом. Значит, он все-таки
вышел к человеческому жилью, достиг цели! Это было большой удачей. На той
скудной еде, что у него в торбе, до Урги не дойти.
Теперь Бабый осмотрелся более спокойно. Бревенчатый летник, зимник,
амбар, постройки для скота. В таком поселении мог жить и русский раскольник
с семьей, и оседлый крещеный бурят. С русскими, да еще
раскольниками-семейскими, Бабыю общего языка не найти, хотя он и говорит
по-русски. Напиться путнику не дадут, собаками потравят! Оглядеться надо,
подумать, взвесить все. Но голод путал мысли - желудок всегда о теле
беспокоится, а не о душе. Да и что он потеряет, толкнув дверь чужого жилья?
Сдвинув одну из жердей ограды и перешагнув через другую, Бабый двинулся
к двери. Но открывать ее не пришлось - у самого порога сидел человек в
остроконечной шапке и старой шубе. В медной трубке бурята медленно тлел
табак.
- Сайн байну! - поздоровался гость.
Бурят кивнул, не вынимая трубки изо рта. Теперь будет молчать долго,
пока весь табак не выкурит. Хоть бы пришел кто-нибудь!
Бабый опустился на корточки перед стариком. Тот вынул погасшую трубку
изо рта, поднял выцветшие голубые глаза на гостя.
- Лама?
Теперь кивнул Бабый.
Старик вздохнул и ушел в глубь избы, но скоро вышел, неся за ручки
медный пузатый самовар с надетым на трубу русским солдатским сапогом.
Раздул, заглянул под крышку, снова ушел.
Разговорились уже за чаем Жена Намжила (так звали старика) Дулма умерла
прошлой осенью. Зашиблась, упав с коня. Двое его сыновей - Галсан и Ногон -
ушли с отарами в горы. Остался Намжил один и умереть собрался к зиме:
- Домой уйду, к Дулме. Любил я ее... Э-э, да что я тебе говорю такое! -
махнул он рукой. - Ты же - лама! Для тебя семья и женщина - дела земные,
грязные!