Г.Андреев. Белый Бурхан -
42 >
имеют права лицезреть его священные знаки, а отдельные листы некоторых томов
могут читать и понимать только хубилганы...
А сада Мунко подходил к своему Ганджуру буднично: открыл дуган, подвел
Бабыя к первому шкафу, кивнул на горки книг, лежавших плашмя, снял верхний
том, протянул гостю:
- Вот он.
- Я... Я могу взять его в руки?
- Да, доромба. Он - книги и все. Книги, не освященные Лхасой!
Бабый почувствовал, как его руки, в которые лег драгоценный сверток,
сводит судорога. Заметив это, старый лама снисходительно усмехнулся:
- Я читал его и прочел почти все листы... Все это, до-ромба, слишком
далеко от земных забот! Ганджур хоть и святыня для нас, но он не дает
ответов на вопросы. После чтения его листов, даже отдельных фраз, возникают
новые вопросы. Более нужные человеку... И не всегда они - благочестивые!
- Я не боюсь вопросов, сада Мунко! Я буду искать ответы на каждый из
них!
- В Ганджуре, доромба, ты их не найдешь... Старик отдал ему ключи от
шкафов с книгами и дугана, вздохнул, хотел еще что-то добавить, но
передумал. Прошел к алтарю, снял несколько испорченных фигурок и, шаркая
ногами, ушел, аккуратно прикрыв за собою тяжелую дверь.
Три дня и три ночи не тревожил Бабыя сада Мунко. Не появлялись на
крыльце дугана и не открывали его дверь Цэрэниш с Должид. Но будто сами
собой появлялись перед доромбой еда и питье, а засыпал он тут же над листами
Ганджура, уронив отяжелевшую голову на его священные тексты. Видимо, его сон
был так крепок, что он ничего не слышал. Да и сам дуган скрадывал не только
шаги, но и голоса...
Не намного продвинулся вперед за эти дни и ночи Бабый! Витиеватые
тексты давались, трудно, да и с тибетским языком у него не все ладилось -
слова молитв понимались легко, но запутанная и многозначительная символика
образов и понятий, намеков и ссылок на авторитеты, которыми пестрел Ганджур,
ничего не говорили Бабыю. Чтобы понять эти премудрости до конца, надо было к