Г.Андреев. Белый Бурхан -
35 >
на пыльное крыльцо, постучал в тяжелую дверь. Ни звука. Еще не поздно
окликнуть Ту-манжаргала, который только рад будет, что в длинном и опасном
караванном пути его сопровождает не кто-нибудь из нищих паломников, а ученый
лама. Но Бабыю уже надоела его дотошность: жуликоватый начальник каравана
так заботился о спасении своей грешной души, что готов был купить себе
хорошее перерождение даже за золото. Знать, крепко подпортил свою карму,
если боялся сансары! Да и слышал, наверное, что там, в Тибете, его вообще
могут лишить грядущих перерождений: отрубить и засушить голову, чтобы
Туманжаргал навсегда рухнул в ад черных линий, где его постоянно будут
распиливать по частям, сращивать и снова пилить... Да, в Тибете все умеют и
все
могут!
Неожиданно дверь дугана заскрипела на несмазанных петлях и отворилась,
явив старого ламу в изодранном красном халате. В одной руке он держал четки,
а другой уцепился за медный крюк, позеленевший от времени и сырости.
Заметив, что он излишне пристально разглядывает стоящего неподалеку
караван-бажи, Бабый подумал с неприязнью: уж не собирается ли этот дряхлый
святоша отправить в Тибет мешок пересчитанных четок, в которых каждый камень
- доброе дело?
Будто прочитав мысли гостя, старый лама отвел слезящиеся глаза от
караван-бажи, повернулся к Бабыю:
- Входи с молитвой. Ты ведь пришел помолиться перед трудной дорогой в
благословенную Лхасу?
- Нет, я пришел поговорить с тобой, сада Мунко.
- Ты знаешь мое имя? - не то удивился, не то обрадовался тот.
- Я много слышал о тебе и твоей учености. Мотнув головой
разочарованному Туманжаргалу, Бабый шагнул в дуган, едва не задев головой
чучело леопарда, подвешенное к потолку на веревках. Мунко закрыл дверь, и
гостя окутала вязкая темнота, в которой едва различимыми пятнами
покачивались язычки огня в плошках, освещая позеленевших и посеревших
бурханов.
- Я тебя слушаю.