Г.Андреев. Белый Бурхан -
20 >
имена звезд. И, значит, быть им и их детям светлыми и чистыми в жизни!
- На, кайчи, покури! Подумай.
Певец принял трубку, поблагодарил кивком головы, отложил в сторону свой
топшур, которому тоже нужен отдых, хотя у него и два голоса, а у кайчи
только один...
Доможак смотрел на парня и хмурил брови: бродяга, чужой человек...
Всего добра-то при нем - конь да топшур из кедра... У таких людей всегда
тяжелые думы. Это хорошо знал сам Доможак, который тоже поскитался по степи
в поисках счастья. Был даже в тех горах, где родился гость...
Погасла трубка у певца. Успел ли он додумать свои каменные мысли, от
которых устаешь больше, чем от самой тяжелой работы?
- Спой еще, кайчи! - попросил пастух. - Ведь и по твоим горам прошли
монголы Джучи, и твой народ знал горе моего народа... Но пусть на этот раз
твой черчекчи будет хоть чуть-чуть веселее!
Певец кивнул и взял топшур, медленно перебрал струны, будто отыскивая
что-то в своей душе и в душе инструмента. Нашел, и простое потренькиванье
стало мелодией - резкой, гневной, стремительной, как кони мстителей за
смерть и горе. Потом она приглушилась, закуталась в пыль и туман, сменилась
мирным гудом шмеля над цветком, журчаньем ручья среди камней. Это пел уже не
топшур, а сам кайчи.
Доможак открыл глаза. Губы певца были стянуты вместе, верхняя губа
изломана, а нижняя подобрана, выставленный бугорком подбородок поджался,
слился в одну линию с гортанью, которая тонко подрагивала. Лицо кайчи
потемнело от натуги, на лбу вздулись жилы. Доможак понял, что воздух в
легких певца кончился, и он незаметно, не прерывая пенья, снова сделал
полный вдох, и теперь долго еще воздух, выжимаясь сквозь узкую щель зубов,
будет гудеть над степью. Но вот наступил миг, когда губы разлепились,
гуденье перешло в хрип, рык, крик боли. Вслед за ним начались рождаться
слова рассказа о мужестве и несокрушимой силе Маадай-Кара, крушившего всех