Г.Андреев. Белый Бурхан -
2 >
грязь легко отмыть с тела, но как ее отмоешь с замаранной души?
Пунцаг тихо всхлипнул не от боли, а от обиды и тотчас размазал слезы
ладонью: здесь, в дацане, учат не только тибетским молитвам, но и терпенью
хубилганов - живых богов... Ховрак настороженно покосился на своего ламу: не
заметил ли? Но тот лениво крутил молитвенную мельницу хурдэ и лицо его было
бесстрастным - сегодняшней святости баньди хватило бы и на самого хутухту!
Но вот он остановил священную машину, потер онемевшие пальцы, и тотчас
ухмылка тронула его подсохшие губы:
- Печенку сырую ешь, хубун! Только от нее в человеке все здоровье и
сила! - Жавьян подумал немного и со вздохом добавил: - Не быть тебе ламой,
ховрак!.. Слаб ты духом и телом для святой жизни!.. Так и умрешь ховраком в
дацане!..
Сто восемь лун назад привел Пунцага в дацан отец, на глазах у
стражников и дежурившего на воротах ламы простился с ним, как с покойным:
кто уходил в монастырь, тот уходил для семьи живым в могилу... Теперь,
наверное, и забыли его в родном доме. Может, и отца давно нет, и матери, и
сестер? А он так любил младшую, Чимиту!
Хорошо тогда жилось Пунцагу! Его баловала мать, приучал к мужской
работе отец, пока судьбой не распорядился бродячий лама, проводивший по
деревням обязательный гурум амин золик3... Заметив любопытные глазенки
мальчишки, ласково позвал его с собой на изготовление соломенного чучела, в
которое надо было загнать духов болезни деда. Получая плату за совершенный
обряд, лама буркнул: "Хочешь покровительства неба - отдай сына в дацан!
Пусть всю жизнь молится за вас, грешных!"4 Совет ламы - всегда приказ, и вот
он, единственный сын у отца, здесь... Уже сто восемь лун... А сто восемь -
число священное!..
Нащупав подстилку, Пунцаг вздохнул и опрокинулся на спину: что
вспоминать и зачем? Он - ховрак-прислужник и умрет им, не достигнув даже
святости коричневого ламы - баньди... Чужие молитвы, чужие люди кругом,