Самид Агаев. Седьмой совершенный -
95 >
- Что с ним?
- Жар у него, весь мокрый.
- Потерпит до утра, не помрет. Где я ночью врача возьму? И прекрати
стучать, а то в карцер отправлю, спят все.
Имран вернулся к богослову и потрогал его лоб. Жар не спадал, но
дыханье стало ровнее. Имран поправил сбившееся одеяло, затем, подумав,
приложился ухом к сердцу ученого. Едва слышные толчки успокоили его. "Спит",
- подумал он. Делать было нечего, оставалось только уповать на Аллаха. Имран
встал на колени и сотворил краткую молитву Господу. "О Аллах! - сказал он. -
Сделай так, чтобы я смог еще раз увидеть своих детей, а больше мне ничего не
надо. Все в твоей воле". После этого он лег на свое место, скрючился,
уткнулся лицом в стену и закрыл глаза в надежде заснуть. Когда сон был уже
близок и простирал над ним свои ласковые крылья, ходжа Кахмас как-то
особенно тяжело застонал и вдруг совершенно отчетливо произнес: "Дервиш
уколол меня - это был яд, я умираю". Затем он захрипел. Имран вынырнул из
сна и оглянулся. Ходжа Кахмас лежал, как-то неестественно выгнувшись. Имран
бросился к нему и стал ворочать, пытаясь выпрямить больного и уложить
поудобнее. Это ему удалось сделать с трудом. Богослов вдруг стал
неестественно тяжел, а члены его утратили гибкость. Дыхания не было. Имран
вновь приложился ухом к грудной клетке, но на этот раз ничего не услышал.
Ходжа Кахмас был мертв.
Имран оставил беднягу и пошел к двери, намереваясь позвать надзирателя.
Но не позвал. Мысль, пришедшая в голову, была дерзкой, но и терять было
нечего. Имран вернулся к умершему и негромко произнес: "Прости меня, ходжа".
После этого он поменялся с умершим платьем, надел на него свою джубу, а себе
взял его халат, шаровары, зеленую чалму и сандалии, которые, в самом деле,
оказались тесны. Затем перенес покойника на свое место. Большого труда
стоило придать ему то положение, в котором всегда лежал сам Имран. На это
ушел весь остаток ночи. Когда раздался звук отпираемой двери и в камеру